Добро пожаловать на Actus Fidei!

Где смерть не является концом, где существуют души, стражи и законники, ведьмы и клирики. В мире временами начала пропадать магия, доставляя всем массу неприятностей. И происходит это обычно в самый неподходящий момент, когда ты пытаешься отправить беса или тёмную в преисподнюю. Почему это случается - предстоит узнать.


Место действия: Арденау, осень-зима 2017-2018 г.г.

НЕ ГОВОРЮ ЗЛА: ЗАВЕРШЕН
Совсем недавно (хотя казалось, что прошла целая вечность) ей бы сказали: «эти распри тебя не касаются. теперь ты в стороне». А Эмма судорожно выдохнула бы, прежде чем согласно кивнуть и волноваться об исходе не так явно. Но теперь приходилось привыкать к тому, что это вновь её мир, её реальность, её братья и сёстры. Она была одна, после того, как её вышвырнули обратно, разрушив всё то, что она так отчаянно строила. Некому больше было отвлечь — поэтому Прайдс сгрызла все ногти, пока смотрела телерепортаж о битве между мутантами и — нет, люди здесь были лишь декорациями — мутантами. [читать дальше]

Actus Fidei

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Actus Fidei » Aeterna historia » never ever again.


never ever again.

Сообщений 1 страница 5 из 5

1

https://i.imgur.com/1I1OtXO.png
never ever again.
Alesya Tsvetaeva & Egbert Goossens
квартира Леси, Арденау; ноябрь 2017
Эгберт привык полагаться на холодную логику, но когда тревожный звоночек никак не хочет успокаиваться, волей-неволей обратишь на него внимание и прислушаешься к внутреннему голосу.
Хорошо, что он прислушался к нему в этот раз.

+6

2

Лесе редко снилось её будущее. Картины всегда были какие-то размытые, лица сменялись слишком быстро, чтобы понять, кому они принадлежали, а места всё время казались незнакомыми. Цветаева заставляла себя просыпаться до того, пока всё это не оформлялось во что-то ясное и предопределенное. Своего будущего ведьма предпочитала не знать совсем, а на вопрос "почему" от людей, приходивших к ней за помощью, она отвечала улыбкой, пожатием плечами, общими фразами или переводом темы. Наверное, в этом свою роль сыграло и тот факт, что после отъезда – побега – из России Алеся слишком часто возвращалась в своё прошлое. Анализировала поступки, пыталась понять, где именно всё пошло не так, как она не заметила сразу, почему не развелась с ним на следующий день после того, как он поднял на неё руку, почему терпела, почему давала себя унижать, почему прощала и оставалась с ним. Почему думала, что сможет его исправить. Что всё обязательно изменится. Леся одёргивала себя, убеждала, что нужно жить настоящим, отвлекалась работой и полюбившейся уже давно йогой. Осознание того, что она могла бы всё это увидеть, не давало ей покоя, но Цветаева зареклась рассматривать своё будущее еще в тот момент, когда в ней проявился сей дар. "Ничего хорошего из этого не выйдет", – убеждала она себя. А, может, вышло бы? Может, предвидь она всё это, её жизнь была бы более счастливой? Она бы осталась на Родине, по которой иногда все еще тоскует, смогла бы чаще видеть родителей и друзей, с которыми всё реже и реже выходит даже созвониться, её карьера могла бы взять совсем другой путь, да и она сама не вздрагивала бы от прикосновений мужчин. Алеся думает об этом лежа в кровати, а потом во сне к ней снова приходит Эгберт. И Цветаева, касаясь пунцовых щек, понимает, что тогда не встретила бы его. Не было бы Арденау, желающих поскорее выписаться из больницы законников, частых встреч, приятных бесед и совсем уж непредвиденных открытий. Госсенс, со всей его суровостью, жесткостью и циничностью, внушал Лесе доверие и какое-то незримое умиротворение. Она чувствовала, знала, что он никогда не причинит ей вреда. Ей хотелось проводить с ним время; нравилось наблюдать за его вымученной улыбкой, когда она в очередной раз предлагала ему попробовать "этот чудесный пирог со шпинатом", нравилось слушать, когда он, забывшись, начинал делиться своими хобби и интересами, нравилось замечать, пусть и очень редко, настоящие, неприкрытые эмоции. Ей нравилось быть с ним, и это чувство, кажется, росло с каждым днем. Алесе становилось страшно – ведь она же к такому еще совсем не готова! Куда ей новые отношения, если старые все еще приносят кошмары. Цветаева, никогда по-настоящему так и не научившаяся врать, зарывала свои неуместные переживания так тщательно, как только получалось. Она ведь нашла себе такого хорошего друга, с ним было хорошо и приятно, и так не хотелось всё портить никому ненужными признаниями и душевными порывами. Леся неплохо разбиралась в людях и зачастую могла понять, как к ней в действительности относится человек, но с Госсенсом всё как-то не выходило. Или Алеся просто боялась копнуть глубже.
Шли недели, и Цветаева понимала, что долго так тянуть не получится. Да и раз уж она призналась в этом себе, пора бы уже и выложить все карты на стол. Честность всегда удавалось ей лучше, а жить, зная точный ответ, в итоге окажется намного проще, чем копить в себе бесконечные вопросы и пытаться разглядеть то, чего нет. Дальше общей идеи, впрочем, это как-то не продвинулось. Леся крутила в голове многочисленные сценарии, пыталась надумать, как будет лучше такую "новость" подать, предугадать реакцию, построить вероятные ответные реплики, пропадала в подобных мыслях иногда всё время ланча и вздрагивала, когда её кто-то от этих дум неожиданно отвлекал. Цветаева всё еще сомневалась.
Сегодняшний вечер, вернувшись домой с работы, Леся планировала провести наедине с книгой и, по возможности, не переключаясь с этой самой книги на мысли о темноволосых законниках. Звонок дверь был нежданным – в гости ведьма сегодня никого не звала, Эгберт обычно о своих визитах предупреждал, а рабочий день представителей различных служб был уже окончен. Цветаева не очень часто смотрела в глазок, прежде чем открыть дверь. Очень зря.
– Миша? – Алеся растерянно смотрит на человека, которого она надеялась больше никогда в своей жизни не увидеть. Её бывший муж, так и не подписавший бумаги о разводе, не спрашивая разрешения, заходит в квартиру.
– Собирай свои вещи, мы возвращаемся обратно, – он останавливается недалеко от входа, явно ожидая, что она сейчас кинется за чемоданом. Леся осторожно прикрывает дверь и старается говорить спокойно, но твердо. В голове один за одним возникают вопросы: как он её нашел, что ему нужно, почему сейчас, и – самый главный – что ей теперь делать. Не звать же на помощь, в самом деле.
– Миша, прости, но я никуда с тобой не поеду. Я теперь живу здесь, и мне… – он резко сокращает расстояние между ними, хватает её за плечо и дергаёт на себя. Леся морщится, но молчит.
– Ты всё еще моя жена, Леся, – он кидает на небольшую барную стойку почти напротив входа какие-то бумаги, будто доказывая свою правоту. – А жене полагается слушаться своего мужа, разве не так? – его хватка становится сильнее, и Цветаева сжимает губы от боли. – Разве не так?
– Миша, послушай, – Алеся не вырывается, пытается воззвать к голосу разума, мягко, не настаивая, обращаясь будто с диким зверем, который понимает только тон. – Наш брак не сложился. Я подписала бумаги на развод больше трех лет назад и искренне надеялась, что ты тоже стал двигаться дальше. Давай сядем и поговорим спокойно. Пожалуйста, – она смотрит ему в глаза, слегка улыбается. Они взрослые люди и смогут всё решить без криков и обвинений. Ведь так?
Миша всматривается в её лицо, долго и внимательно, словно что-то для себя оценивает, отпускает её руку, открывает рот, чтобы что-то сказать, но тут же сам себя прерывает, качая головой. Цветаева глубоко дышит, чувствуя как слегка начинают трястись руки, не торопит его и не двигается, хотя очень хочется потереть плечо, на котором завтра точно появится синяк. Мужчина снова подходит к ней близко, берется обоими руками за её плечи, но уже мягче, смотрит ей в глаза, говорит что-то о том, что не перестал её любить, что у них всё получится, что поэтому и не подписал, потому что верит в них, что она, глупая, сбежала, а он ведь её искал всё это время, так долго искал, так хотел её увидеть. Он притягивает её к себе, обнимает, зарывается в волосы, наконец, замолкает.
Алеся осторожно отстраняет его от себя, чувствуя, как каменеет тело от его прикосновений.
– Я не могу, Миша. Прости, но я уже пыталась. Столько раз пыталась, и ничего не вышло. Ты обязательно себе кого-нибудь найдешь. Мы оба будем счастливее отдельно друг от друга. Я буду очень тебе благодарна, если ты просто подпишешь бумаги и… – договорить она не успевает.
Он бьет наотмашь, не контролируя, от силы удара Цветаева отлетает к стене, больно ударяясь о край небольшой тумбочки. Спустя пару секунд абсолютной тишины Леся касается затылка, чувствуя, как намокает рука.
– Прости. Но все эти твои слова, я…, – он делает к ней шаг, и женщина тут же непроизвольно отшатывается, прижимая ноги к груди, словно пытаясь раствориться в стене. – Ты ведь сама это спровоцировала, ты же знаешь, я бы никогда не причинил тебе вреда по своей воле.
Алеся молчит, вспоминает, что сотовый лежит в спальне, кричать бесполезно – он среагирует быстрее и вполне возможно, что будет только хуже, а применять магию она не станет.
И остается только надеяться на чудо.

Отредактировано Alesya Tsvetaeva (2018-02-18 14:21:35)

+1

3

Отчёт, распечатанный в двух экземплярах, с глухим шумом упал на деревянную столешницу. На лице Госсенса, как и всегда, не читалось ничего. Внешне он был абсолютно спокоен и равнодушен, и лишь по глазам можно было понять, насколько сильно он в бешенстве.
- Варенька, - ледяным голосом спросил магистр у девушки, стоявшей напротив, смотревшей на отчёт так, словно это была ядовитая змея, - что это за дерьмо?
- Отчёт по сегодняшним проверкам, - несмело ответила ему Грейсон так тихо, что, пожалуй, другой человек и не расслышал бы. Эгберт же услышал и покачал головой. Это его абсолютно не устраивало.
- Смотри на собеседника, иначе какой-нибудь не в меру дерзкий страж тебя запросто доведёт до истерики, - всё так же холодно произнёс он, ожидая, пока Барбара поднимет на него взгляд. Её светлые волосы скрывали от него лицо, и он не мог точно сказать, что сейчас чувствует девчонка, а это лишь раздражало его ещё больше. - Тебя что, вчера из Университета выпустили, что ты не знаешь, как писать грёбанный отчёт по множественным проверкам? Или тебе внезапно отшибло мозги? Какого чёрта, Варенька?
Грейсон молчала. Видимо, прекрасно понимала, что ей нечего сказать в своё оправдание. Будь на месте Эгберта кто-то ещё, она могла бы поведать о своих проблемах в личной жизни, о том, как её бесит один финн, как у неё болит голова и вообще всё плохо, но... давайте будем откровенны, и года было достаточно, чтобы понять: Госсенс явно не тот человек, который сочувственно покивает головой и пожалеет, а потом забьёт на испорченный отчёт и пошлёт домой отсыпаться, о нет.
Эгберт потёр переносицу, чувствуя, как у него начинает болеть голова, и посмотрел на часы. За окном уже было темно. Они слишком задержались в Университете из-за этих проверок. Он бы мог оставить девчонку тут на ночь, заставив переписывать отчёт от и до, но даже жрец не был таким зверем - бессонная ночь может пройти и дома. Поэтому Госсенс встал с кресла, взял свою кожаную куртку, лежащую на диванчике, и вновь посмотрел на Барбару.
- Так и будешь стоять? Берёшь отчёт, - он начинал выходить из себя (хотя, казалось бы, куда уж больше), что, наконец-то, стало понятно по его тону, которым он подытоживал собственные слова, - смотришь мои поправки и к завтрашнему утру пишешь его заново. На этот раз - нормально, чтобы мне не пришлось снова вызывать тебя к себе и спрашивать, чем тебя ударили по голове. А теперь пошли в мою машину, - в ответ на вопрошающе-удивлённый взгляд он лишь закатил глаза. Почему ему постоянно достаются такие тупые ученицы? - Уже слишком поздно, я довезу тебя до дома.

К тому моменту, как он притормозил в знакомом уже дворе на своём привычном месте, Эгберт чувствовал себя крайне паршиво. Голова продолжала гудеть, не то от ранних подъёмов, к которым он в последнее время пристрастился, не то от долгого и крайне нудного дня. Спасибо хоть за то, что Грейсон всю дорогу ехала молча, лишь изредка комментируя, где им лучше свернуть, и поблагодарив на прощание. Классическая музыка, всё это время негромко играющая по радио, немного помогла ему расслабиться. И всё же паршивое чувство того, что самое плохое на сегодня лишь впереди, не покидало Госсенса. Он был человеком логики и расчётов, не привыкший импровизировать и доверять интуиции, но сегодня почему-то понимал, что тревожный звоночек в душе возник не просто так.
Выкуривая сигарету, Эгберт прислонился к капоту своего автомобиля и поднял взгляд на окна возвышающегося перед ним дома. Отсюда хорошо были видны две квартиры, которые его интересовали. Окна его собственной, как и должно, были темны и пусты. Вторая же квартира... Он вдруг поймал себя на мысли, что выглядывает в окнах Алесю. Она явно ещё не спала, судя по включённому свету, и Госсенс задумался, что же может делать Цветаева в такое время. Наверняка читает какую-нибудь книгу. Он даже не смог сдержать улыбки, качая головой, когда представил ведьму с каким-нибудь томиком романтического романа в руках, укутанную в тёплый плед. Как-то получилось, что Леся незаметно укрепилась в его жизни, став неотъемлемой её частью, делая его мрачные дни чуточку светлее. Это одновременно и пугало, и радовало: Госсенс не горел желанием привязывать к кому-то после всех своих потерь и предательства бывшей жены, однако уже не мог не признать, что это новое чувство его радовало.
И тут тревожный колокольчик звякнул ещё раз. Подгоняемый им, Эгберт спешно пошёл к дому, на ходу докуривая сигарету и после выбрасывая её в мусорную урну в подъезда. Он пока не мог понять, почему, но точно знал: ему нужно наверх, к Алесе. Если всё в порядке, то он просто извинится и уйдёт, а если нет... Об этом думать жрецу не слишком хотелось. Голова разболелась ещё сильнее.
Лифт раздвинул свои двери на нужном ему этаже, и уже через пару секунд, преодолев какие-то жалкие несколько метров быстрыми шагами, Госсенс вдавливал кнопку звонка до упора. Ему долго не хотели открывать; потом за дверью послышался какой-то шум, возня, и наконец-то щелчок замка. Правда, лицо в появившейся щели не понравилось ему сразу.
- Мне нужна Алеся Цветаева, - без лишних прелюдий сказал Эгберт. Мужчина окинул его оценивающим взглядом, прежде чем ответить, что Алеся не может подойти, и закрыть дверь. Точнее, попытаться закрыть - хвалёная, отточенная годами реакция Госсенса позволила ему успеть просунуть своё плечо быстрее, чем щель пропала. Резким движением он оттолкнул от себя незнакомца, проходя в квартиру и...
Цветаева, стоявшая у прохода в какую-то комнату, выглядело отвратительно. Страх в глазах ей совсем не шёл. Светлые волосы ближе к затылку были заляпаны чем-то красным, а на щеке уже наливался синяк. В голове Госсенса словно что-то щёлкнуло, перебивая всю головную боль: тот, кто посмел прикоснуться к ней, уже может считать себя трупом.
Когда его попытались ударить, замахнувшись кулаком, он увернулся быстро и просто, перехватив мужчину за предплечье. Дальнейшая работа была проделана за счёт мышечной памяти. Незнакомец получил удар под дых, потом - по яйцам, упав на пол. опустившись на колени, Эгберт поднял его за лацканы куртки и хорошенько встряхнул, прежде чем отпустить и оставить след уже от своего кулака на его лице. Жрец даже ничего не говорил - просто продолжал бить, чувствуя, как ярость поглощает всё его сознание.

Отредактировано Egbert Goossens (2018-05-01 22:22:52)

+2

4

Алеся мало чего боялась в своей жизни. Детский страх темноты она когда-то переборола с помощью младшей сестры. Та «в шутку» закрывала девочку в комнате с выключенным светом, когда родители уходили по делам, и пугала её замогильным голосом рассказами о привидениях и чудовищах, живущих в темных уголках комнат, стучащих из шкафов и пробирающихся сквозь половицы. Маленькая Леся доказывала сестре и себе, проглатывая слезы, что монстры добрые и никогда ей не навредят. И однажды просто в это поверила. Страха высоты у неё никогда и не было – лазать по деревьям было здорово, а забираться на крыши домов, наблюдать закат и потом делиться этими впечатлениями со всеми вокруг хотелось уж очень сильно. Леся бегала на родительской даче от ос, но проявляла интерес к пчелам и с неподдельным восторгом рассказывала всем вокруг факты о пауках. Леся не боялась будущего и по итогу принимала смерть как естественный ход вещей, пусть и далекий от приятного. До определенного момента в своей жизни она верила, что всё можно исправить. Что любой человек достоин прощения. Она простила своего мужа, не желала ему зла, но в тот день, когда ушла, очень четко определила, что не сможет его изменить. Кто-то другой, кто-то лучше, добрее и терпимее, наверное, поможет ему это преодолеть, а у неё просто не хватает на это сил. Она поняла, что боялась неизбежности. Пусть смерть тоже ею была, но в ней была завершенность, осознание конечности и настоящих причин для жизни. Однако не найти выход в жизненной ситуации, затеряться и понять: всё, что тебе осталось – это опустить руки и смириться. Это пугало Алесю. Видеть, как остается лишь один выход, как всё перекрывается и возможно лишь принять это. В тот раз Цветаева сбежала, нашла другой путь, в чем-то трусливый, но правильный. Она точно знала, что правильный.
Он опять возвращает её туда. В место страха и беспомощности. Она не могла причинить ему вред, это было не в её природе, но он каждым словом, ударом, обещанием возвратиться назад. Потонуть в очередных оправданиях его поведения, заново вспомнить клятвы, в горе и радости. Это было его горе, должно было быть их, а она не смогла. Слабая. Как он и говорил. Алеся думает об этом, прижимая ноги к груди, но еще не плачет. Еще надеется показать, что она сильная. Ведь смогла однажды переступить через всё, во что верила, ради себя. Неужели он опять всё обесценит?
От перелива дверного звонка Цветаева дергается так, будто кто-то скрежетнул ногтями о доску. Миша хмурится и поднимается с пола.
– Ты кого-то ждешь? – голос жесткий, но тихий. Их не должны услышать. Леся могла бы закричать.
Ведьма отрицательно качает головой, нерешительно поднимается с пола и не сводит взгляда с бывшего мужа. Тот не сопротивляется её движениям и явно не хочет открывать дверь. Посетитель, впрочем, уходить не спешит – звонок прерывается лишь на перерывы для очередного нажатия. Миша сверлит Цветаеву взглядом, но, кажется, понимает, что, если не откроет дверь, гость заподозрит неладное.
– Отойди так, чтобы тебя не было видно в проходе. Мы еще не закончили.
Когда дверь приоткрывается, Алеся слышит знакомый голос. Не может быть. Она глубоко дышит и слышит отзвук собственного сердца в ушах. Пожалуйста, уходи. Только не ты, не так, не сейчас. Она справится с ним сама. Эгберт не должен видеть её такой. Она почти не рассказывала ему о муже, лишь обмолвилась, что была замужем в молодости, что теперь в разводе, и что просто они не сошлись характерами и взглядами на жизнь. Госсенс лишних вопросов не задавал, но явно подозревал, что рассказ её далек от полного. Люди всё же не сбегают в чужую сторону от хорошей жизни.
– Леся не может подойти, всего доброго – грубо отвечает Миша и пытается закрыть дверь одним резким движением. Цветаевой никогда не было так страшно. Он в ярости.
Эгберт успевает оттолкнуть дверь, обводит взглядом помещение и натыкается на неё. Леся видит, как меняется выражение его глаз, и вот теперь чувствует, как подступают слезы. Он не должен быть частью этого. Её, казалось, погребенного прошлого.
Сказать она ничего не успевает.
Госсенс профессионально уворачивается от кулака и бьет сам. Миша падает на пол, но Эгберт не дает ему встать. Удар, следующий, безумный, еще, на полу и стойке остаются капли крови после очередного. Алеся словно просыпается, кидается к законнику, не чувствуя боли в затылке, буквально падает на колени рядом, хватает его за руку, но тот лишь вырывается.
– Эгберт, пожалуйста, прошу тебя, не надо, – Леся знает, что не сможет его оттащить и что он вряд ли сейчас её слышит, но она не может не попытаться. – Пожалуйста, Эгберт, пожалуйста, перестань, он того не стоит. Эгберт! – она слегка повышает голос, снова касаясь его руки. Он неожиданно поворачивает голову к ней и смотрит ей прямо в глаза. – Ты нужен мне, – она неосознанно обхватывает его лицо ладонями, шепчет, опускает руку к его ладони и слегка её обхватывает. Чувствует вязкую кровь на его руках и почти высохшую на своих, но не отвлекается, не отводит взгляд, он должен её услышать.
Голова Миши с глухим отзвуком бьется об пол. Он без сознания, но, кажется, жив.
Цветаева видит, как снова меняется взгляд законника, как возвращается осознанность. Как возвращается он. – Спасибо, – она благодарит его за всё. За то, что появился, что помог, что так о ней беспокоиться, что он здесь с ней сейчас. Но главное, что услышал. Что позволил ей остановить. Леся осторожно обнимает его за шею, иррациональный поступок, глупый, так не вовремя, но так хочется. Так нужно.
Миша начинает приходить в себя спустя некоторое время полной тишины, отплевывает кровь на пол, морщится и отползает чуть в сторону, к стойке, прислоняется к ней спиной. Цветаева придерживает Эгберта за предплечье, качает головой – не нужно, пожалуйста, не нужно. Леся отводит от бывшего мужа взгляд и смотрит в стену.
Ей нужно что-нибудь сказать, но в голову ничего не идет.
"Пожалуйста, уйди из моей жизни."

+1

5

[indent] Эгберт был страшен в гневе. Это знали все, начиная от коллег в Ордене и заканчивая подопечными Братства. И у его гнева было две стороны: одна, та, которую приходилось видеть окружающим, означалась ледяным спокойствием и тихим голосом, не предвещающим ничего хорошего. С такой обычно сталкивались его ученицы, когда их косяки и ошибки были слишком уж, на его взгляд, непозволительными, или стражи, что выводили его из себя.
[indent] Вторая была диким зверем, которого он пытался прятать от внешнего мира. Ярость туманила ему мозг, делая Госсенса неуправляемой машиной для убийства, и помоги Господь тем, на кого она была направлена. В такие моменты бесполезно было пытаться остановить его или что-то говорить. Даже в его глазах не было ничего, ни единой эмоции: разум Эгберта был пуст и в то же время пылал. Об этой стороне знали лишь немногие «избранные», но, вздумай они вдруг обсудить это, безусловно согласились бы — это тот самый случай, когда они не хотели бы видеть, как человек злится. Он и сам бы не хотел, чтобы кто-то видел, как он злится. Тем более — чтобы она видела, как он злится.
[indent] Но вот он сидит на мужчине, что посмел поднять свою никчёмную руку на Алесю, которая никогда в жизни не заслуживала того, чтобы её били, и молотит своими кулаками его лицо. Бьёт со злостью, без капли сожаления о своих действиях, не думая о последствиях. Кровь покрывает его костяшки, пальцы, кулаки, брызжет во все стороны, пачкая комод, пол, стены, его одежду. Перед глазами — пелена, в голове — белый шум, через который не пробиваются ни хруст, не влажные, чавкающие звуки, ни, тем более, мольбы остановиться. Лишь когда девичьи пальцы касаются его плеча — в третий раз? он не помнит, — Госсенс вдруг замирает, как робот, которому отдали приказ, и поворачивает голову в сторону Цветаевой. Взгляд фокусируется на нежных чертах лица, обезображенного синяком («нет, — думает в исступлении Эгберт, — она всё ещё прекрасна»), на светлых, ангельских кудрях, на глазах, в которых ясно читается страх — не его ярости, не его звериной сущности, нет, но — страх потерять.
[indent] Эгберт моргает, и опускает свой взгляд вниз, на избитого мужчину под собой. Думает о том, что теперь узнает его везде, ведь он видел и его здоровое лицо, и покалеченное. Смотрит на ладонь, обхватывающую его кулак, испачканную в этой грязной крови, и единственное сожаление, которое ещё долго будет буравить его мозг — о том, что она всё это увидела. А ведь он так старался огородить Лесю от тёмной стороны своей жизни.
[indent] Госсенс тупо кивает в ответ на тихое «спасибо», хотя должен вымаливать прощение, и поднимается. Ему очень хочется обнять её за талию, но он этого не делает, не хочет пачкать её рубашку (её саму) ещё больше. Поэтому Эгберт лишь осторожно отстраняется — грязно, грязно, грязно, — и прислоняется к стене, наблюдая за телом, лежащим на полу. Ему бы поднять его и отвезти в больницу, а потом приготовиться к взбучке от коллег-жрецов, но…
[indent] Он всё ещё не сожалеет.
[indent] Когда мужчина приходит в себя и даже умудряется самостоятельно двигаться, к удивлению Госсенса, законник понимает, что каким-то чудесным образом этому ублюдку повезло. Возможно, из-за Алеси. Скорее всего из-за Алеси. «Как же тебе повезло», — безэмоционально подмечает про себя Эгберт и делает было шаг в его сторону, когда Цветаева вновь удерживает его за руку, пытаясь остановить. «Не волнуйся, я больше не причиню ему вреда», — мог бы сказать он, но вместо этого лишь молча качает головой. И ведьма чудесным (магическим?) образом его понимает. Или делает вид, что понимает. Так или иначе, но Госсенс присаживается на корточки рядом с незнакомцем. Он просто поговорит. Хватит на сегодня уже крови.
[indent] — Встать можешь? — равнодушно, ровным голосом спрашивает Эгберт и удовлетворённо кивает, слыша сдавленное «да». — Тогда сейчас ты встанешь, попросишь у Алеси прощения за то, что коснулся её, и уйдёшь отсюда. И больше никогда в жизни не приблизишься к ней, потому что если я тебя увижу — ты сдохнешь.
[indent] Мужчина сипло дышит, сжимая свой наверняка сломанный нос. Смотрит на него, потом на Цветаеву, потом снова на него.
[indent] — Я ведь могу заявить в полицию, — гнусаво предупреждает он, на что Госсенс лишь пожимает плечами.
[indent] — Заявляй, — Эгберт не блефует, ему действительно всё равно, что с ним будет за избиение, даже если за это его выгонят из кресла жреца. Поэтому он поднимается на ноги, отходит в сторону, чтобы не искушать судьбу и не проверять, как долго ещё он сможет держать себя в руках, и наблюдает за тем, как-то же самое делает незнакомец (законнику кажется, что он догадывается, кто это, но пока что пытается не строить пустых догадок). С ненавистью смотрит на них обоих, прежде чем выдавливает из себя абсолютно неискреннее извинение, но Госсенсу большего и не надо: пусть проваливает из этой квартиры, из этого дома и, желательно, из этого города. И никогда не возвращается.
[indent] Когда дверь за мужчиной захлопывается, в квартире опять повисает тишина. Эгберт поворачивается к Алесе и всё-таки касается её — берёт за ладонь, чтобы отвести в гостиную и усадить на диван. В ванной он моет руки, тупо глядя на розовую от чужой крови воду, и находит аптечку, с которой возвращается к ведьме. Наливает чай в первую попавшуюся чашку, суёт ей в руки и заставляет повернуться к себе спиной, чтобы осмотреть рану на её затылке. И, наконец, спрашивает:
[indent] — Это твой бывший муж?
[indent] Единственное, о чём он не боится сейчас говорить.

+1


Вы здесь » Actus Fidei » Aeterna historia » never ever again.


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC