Добро пожаловать на ролевую Actus Fidei!

Где смерть не является концом, где существуют души, стражи и законники, ведьмы и клирики. В мире временами начала пропадать магия, доставляя всем массу неприятностей. И происходит это обычно в самый неподходящий момент, когда ты пытаешься отправить беса или тёмную в преисподнюю. Почему это случается - предстоит узнать.


Место действия: Арденау, осень-зима 2017-2018 годов

сюжетзанятые имена и фамилии
шаблон анкетыправилахотим видеть
персонажиматчастьвнешности
НЕ ВИЖУ ЗЛА
Rhiannon McCécht

НЕ СЛЫШУ ЗЛА
Robin Mitchell

НЕ ГОВОРЮ ЗЛА
Alan Collingwood

- Что... Что ты делаешь? - хрипло спросила законница. Дернувшись, Ай поморщилась, потому как руки болели так же невыносимо. Бассам, спрятав зажигалку, подошел поближе к дочери, останавливаясь в шаге от нее. На лице играла усмешка, исказившая его выражение буквально до неузнаваемости. Айше стало противно. [продолжить]



Вверх страницы
Вниз страницы

Actus Fidei

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Actus Fidei » Aeterna historia » it's all my fault!


it's all my fault!

Сообщений 1 страница 5 из 5

1

http://i.imgur.com/mcHaDSt.gif http://i.imgur.com/y4diTg0.gif
http://i.imgur.com/2HMBsIw.gif http://i.imgur.com/qUwj7vb.gif
only not my child! i'm asking you — only not my child
abel korzeniowski – the field
it's all my fault!
Hannah Merton & Christophe Leroy
июнь 2005 года, дом Ханны в Париже;
Невнимательность и неосмотрительность может повлечь за собой такие последствия, от которых и самому не захочется жить.

Отредактировано Hannah Merton (2017-04-10 11:59:04)

+10

2

Этот день не предвещал беды.
Впрочем, нет. Не так. Он бы предвещал беду, будь Ханна чуть более внимательной. Будь Ханна чуть более опытной. Кому-то может показаться, что человек в  двадцать шесть лет уже взрослый, самодостаточный и зрелый. Особенно если у этого человека четырехлетний ребенок и уже похороненный в прошлом супруг. Да, казалось бы, подобные события в жизни просто бесповоротно приводят к взрослению и ожесточению. Но только не Ханну. Ханна Мертон во многом оставалась ребенком, наивным и порой слишком рассеянным, чтобы замечать очевидное. За подобное запросто можно заплатить слишком высокую цену в будущем. Но пока мадам Мертон об этом не знала. И когда она поймет свою ошибку... Тогда уже будет слишком поздно.
Но в этот самый момент Ханна еще ни о чем не подозревала. Не подозревала и того, как окончится этот день [как окончится ее жизнь, пусть и не  в буквальном смысле, но все же], а лишь радовалась тому, какая за окном чудесная, солнечная погода. Время от времени поднимала взгляд, рассматривая пейзаж за окном кухни, и мягко улыбалась. В помещении стоял вкусный, теплый запах корицы и ванили, в духовке доходила партия булочек — для того, чтобы угостить их единственного с дочерью гостя. Сегодня к ним [как и много раз до этого] пожаловал Кристоф, друг семьи, который после трагической гибели Питера стал самой настоящей опорой Ханны и Альмы. Правда, женщина иногда задумывалась о том, как бы справилась с горем, не будь рядом Леруа, и правда не находила на этот вопрос ответа. Нет, пока между ними не было ничего, кроме дружбы, но лично для Ханны ключевым словом здесь было "пока". Порой она ловила себя на мысли о том, что, кажется, она чувствует к Кристофу нечто большее, нежели принято чувствовать к друзьями. Порой ей казалось, что это не в одностороннем порядке. Но к решительным шагам было еще далековато. Конечно, спустя два года она все-таки смирилась [или во всяком случае — пыталась смириться] с кончиной любимого мужа, ведь понимала, что нужно двигаться дальше. Не столько ради себя, сколько ради дочери. Альма и так была значительно подавлена, она души в папе не чаяла, и чем взрослее она становилась — тем сложнее удавалось Ханне объяснять дочке, куда же запропастился папуля. Убрать фотографии из рамок, на которых они были втроем, такие счастливые и беззаботные, было выше сил Ханны, поэтому они так и стояли в доме: несколько на камине, несколько на тумбочках и столах, книжных полках. Женщина понимала, что это неправильно, что это только больше напоминает дочери о трагедии, но не могла так запросто выбросить Питера из их жизни. Не могла его забыть. Не хотела. Пережить, смириться — да, но не забывать. Мертон просто надеялась, что однажды дочь сможет понять и смириться, как и она сама.
Впрочем, в последние два дня Альма была сама не своя. Приближалась годовщина гибели Питера, и Ханна списывала такое состояние дочери именно на это. Да и сама она всегда ощущала тяжесть на сердце, когда эта фатальная дата приближалась. Наверное, Ханне стояло больше прислушаться к дочери, внимательнее за ней проследить — и она бы заметила куда больше. Но последние дни выдались весьма напряженными и загруженными, Мертон работала секретарем в небольшой фирме, и в конце недели на нее взвалили просто все. Сегодня был ее законный выходной, и будь менее усталой, Ханна, быть может, заметила в поведении Альмы что-то на нее непохожее. Но нет. Все это осталось вне поля зрения женщины.
Девочка играла на небольшом заднем дворе их дома, так, что Ханна всегда могла видеть ее из кухни, следить за ней. Наверное, еще и это притупило бдительность Мертон. Альма всегда была послушной, не носилась всюду, как угорелая, на дорогу выйти не могла — для этого ей в любом случае нужно было бы пресечь дом. Ханна позаботилась о таких деталях, ведь после всего произошедшего с Питером, просто до ужаса боялась дорог в любых их проявлениях.
Этот день не предвещал беды.
Кристоф сидел за столом их кухни, и Ханна самозабвенно рассказывала ему о работе, которая ей в печенках уже сидела, и о том, как она все-таки надеется открыть свою пекарню, и даже уже подыскивает помещение. Все это она рассказывала, попутно убирая со стола грязную посуду после обеда и подавая гостю свежеиспеченные булочки с молоком.
Что-то не так? — Ханна прерывает свой мечтательный рассказ о пекарне и ее улыбка меркнет, когда она замечает выражение лица Леруа, когда тот отпивает немного молока. Казалось бы — что тут такого? Быть может, она просто не проследила за сроком хранения. Или холодильник сломался. Но нутром Ханна чуяла беду. Взглядом она чисто инстинктивно скользнула по стеклянной двери кухни, которая вела на задний двор. Все внутри нее остыло. Казалось, словно ее окатили из ведра ледяной водой.
Альма... — выдыхает женщина, замечая, что задний двор пустует. Дочь исчезла, хотя оттуда, в принципе, некуда было идти. Забор достаточно высокий для такой маленькой девочки.
Ханна была словно не в себе. Отбросив в сторону фартук, она рванула на задний двор и лихорадочно начала осматриваться по сторонам.
Альма! — истошно позвала Ханна, выискивая дочь взглядом. Но ее нигде не было. Мертон казалось, что у нее начинается паническая атака. Она готова была бежать, лететь — знать бы только куда. Куда могла подеваться маленькая девочка? Чтобы выйти на ту сторону, ей нужно было бы пресечь дом, Ханна бы точно заметила.
Через мгновение к ней подоспел Кристоф, но женщина и дальше продолжала обеспокоенно рассматриваться по сторонам, словно дочь просто спряталась от нее куда-то.
Она пропала, Кристоф! — с отчаянием в голосе сказала Ханна, — Она была здесь всего мгновение назад, а потом... О, Господи... — еле слышно выдыхает Ханна, когда ее взгляд поднимается вверх. Там, наверху, на крыше, она замечает копну рыжих волос, заплетенную ею же в два забавных хвостика. Мертон кажется, что земля уходит у нее из-под ног, она прикрывает рот рукой и издает какой-то сдавленный крик. Альма смотрит на нее. И улыбается. Такой улыбкой, которой никогда не улыбалась ее дочь.
Господи, Кристоф, что делать? Что нам делать?! — чуть ли не истерически вопрошает она у Леруа. На глазах женщины проступили слезы, она была в панике. Ей бы сейчас сгруппироваться, собраться, мыслить трезво. Но она просто не могла. Не могла, потому что страх потерять последнего родного человека, ее ребенка, ее маленькую девочку, был слишком высок, он был выше любого здравого смысла.
А ведь этот день не предвещал беды

Отредактировано Hannah Merton (2017-06-21 16:18:03)

+4

3

i am waiting for you last summer – solar wind
Кристофу не единожды приходилось задумываться о правильности своих поступков – не работе клирика в целом, а о том, что сопровождало его работу. Знакомства, личные отношения, личные симпатии; возможно, правильным было бы никогда не появляться на пороге дома Ханны Мертон и не пытаться ей помочь за рамками того, что он уже сделал. Леруа не просто пропустил момент, когда они стали друзьями и в этот дом он начал заходить не для того, чтобы поддержать молодую вдову, оставшуюся с ребенком на руках и черепками, от когда-то красивых и счастливых воспоминаний – все чаще он приходил в этот дом, даже не понимая толком, что он делает. Просто оказавшись в Париже, он обязательно заглядывал в магазин, где можно найти какой-нибудь подарок Альме, если он вдруг не вез его с собой, покупал что-то к столу, чтобы не являться в дружественный ему дом с пустыми руками, и вот он уже переносит ногу через порог дома Мертонов, запоздало думая о том, что это перестало быть запланированным действием. Эта дружба и поддержка началась весьма невинно, но теперь, похоже, так прочно въелась под кожу, что рано или поздно обязательно им обоим аукнется самым неприятным образом. Вечно жизнерадостный Кристоф прекрасно знал это неприятное чувство где-то внутри, обещающее в очень скором времени крупные внутренние переживания, к которым невозможно подготовиться.
Клирик всегда старался не лезть в дебри и не пытаться понять, как же Ханне удалось справиться с потерей Питера – они были знакомы и о муже женщины у монаха сложились только положительные впечатления; несмотря на то, что в характерах Ханны и Кристофа было что-то неуловимо похожее, та самая жизнерадостность и вера в лучшее, Кристоф боялся, что эти черты не помогут американке пережить произошедшее. Как часто на своем пути он видел людей, которые ломались под своим собственным горем; кто-то ломался незримо, поникал, словно увядающий цветок, складывал память в коробку и так и оставался возле этой самой коробки, доживая свои дни в иллюзиях об утраченном настоящим и будущем, кто-то – ломался звонко, точно сухая ветвь. Таких людей было видно сразу – храбрые и бравые, они зачастую не были готовы к тому, что подлая Судьба будет испытывать их не напрямую, а исподтишка, лишая тех, кого они любят, кем дорожат. Монах боялся, что Ханна сломается так же, но нет – кажется, под своим горем она только расправила плечи, стараясь сделать все, чтобы с потерей смогла справиться и Альма. Вот что в монахе вызывало неподдельное уважение – во времена, когда все вокруг были эгоистичны и думали только о себе, в хрупкой девушке, потерявшей мужа, нашлись силы не впасть в отчаяние и дать возможность еще одной жизни справиться с утратой. Гибкая психика младшей Мертон и сила ее матери дали семье и будущему Альмы шанс, в котором они так нуждались. И наблюдая за этой внутренней борьбой, еле уловимой для чужого глаза, Кристоф гадал – действительно ли его поддержка приносила пользу, или разумней и гуманней было бы оставить их, не давая возможности привязаться.
— Альма играет во дворе? — вежливо поинтересовался монах, помогая Ханне разбирать все, что он притащил из магазинов в бумажных пакетах. Возле входной двери, на комоде, рядом с мелочами вроде ключей, резинок для волос с очаровательными бантиками и прочей мелочи, скапливающейся на горизонтальных поверхностях перед самым выходом из дома, аккуратно покоился сверток, привезенный им для девочки из Будапешта – последнее время Леруа повадился возить Альме кукол в национальных костюмах и эта казалась ему очень уж милой, — Тогда передам ей подарок чуть позже, — широко улыбнувшись, монах принял из рук девушки банку, которую нужно было поставить на верхнюю полку, и задумчиво покрутил головой по сторонам, точно надеясь что-то увидеть. Неприятное чувство внутри, ощущение чего-то нехорошего, все никак не отпускало клирика, — Ханна, у Вас все в порядке? — мягко поинтересовался мужчина, усаживаясь за стол и внимательно глядя на девушку. Их разговор всегда начинался именно так – между вежливых рассказах о текущем дне или рассказах клирика о странах, которые он видел, полных восхищения и благоговения перед творением Господа, обязательно проскальзывал этот вопрос. Он мог показаться дежурным или же вообще лишним, но к ответу Кристоф относился всегда очень серьезно, точно делая пометку в памяти, если в отзывах девушки проскальзывали какие-то сомнения или тревоги. Мягкая и кроткая Ханна после своей потери могла стать весьма привлекательной добычей какого-нибудь беса или демона, поэтому лишний раз Кристоф рисковать не хотел. Если бы он только знал.
Вдохновленные рассказы о ее будущем всегда успокаивали эту тревогу внутри Кристофа – тот, кто способен так светло мечтать не может стать жертвой очередной проклятой Твари, спокойно замечал он сам себе. Тяжелое чувство от этого чуть притуплялось и уже через какое-то время, на него получалось вовсе не обращать внимание – все же это ожидание беды начиная с 18 лет для монаха стало постоянным спутником, ведь такова была его работа. Из пространственных размышлений его вытянули сразу две вещи: вкус прокисшего молока и вопрос Ханны.
— Что-то не так? — он даже сам не успел понять, опуская глаза к стакану, наверху которого собралась противная прокисшая пленка. Будь француз всего лишь обычным человеком, он бы вежливо отставил стакан и попросил бы воды (ведь, скорее всего, второго пакета молока не будет до завтра), но его образ мысли и действий очень сильно отличался от других людей.
Для своих габаритов монах очень быстро и ловко оказался возле двери во внутренний двор и толкнул дверь вперед так, что она врезалась ручкой в стену, отлетев от нее. Все это произошло синхронно с криком Ханны – то, что уже наверняка знал Кристоф, сейчас поняло и материнское сердце миссис Мертон. Самодовольный болван и слепец, который не заметил очевидного. Теперь все волнения и ощущения встали на свои места – еще только переступив порог дома, монах почувствовал, что что-то идет не так, но не проверил, не посмотрел, не предотвратил произошедшего. Он знал абсолютно точно, что сейчас там, с самого верха крыши на него смотрит не милая Альма, нет – судя по скоропостижному решению и страшной улыбке девочки, в нее вселился какой-то поганый бес.
Быстро сориентировавшись, Кристоф быстрым шагом пошел к тому самому дому, гадая, как же ему поступить, чтобы девочка осталась жива, чтобы ей помочь.

+4

4

m83 — mon enfantУ Ханны моментально вся жизнь мелькнула перед глазами. Женщина и сама не понимала, как умудрилась все-таки устоять на ногах, а не повалиться на месте. Ведь действительно — тело ее обмякло, ноги были словно бы ватные, в глазах потемнело. Все поплыло, все размылось.
Ее накрыло странное, безумное ощущение, что все это — лишь страшный сон. Кошмар, от которого она не может проснуться. Ужас, который окутал ее ночью, но является не более, чем каким-то видением, причудами ее сознания. Нет, это не может происходить на самом деле. Ей просто сниться. Так ведь?
Но горячие слезы на щеках, то, как слишком быстро, учащенно бьется ее сердце [вот-вот — и пробьет грудную клетку] то и дело возвращали ее к реальности, заставляли задумываться над тем, что весь этот ужас все-таки происходит с ними на самом деле.
Как она была слепа! Как она только могла не заметить? Альма вела себя так странно в последнее время... А она, глупая, все списывала на тоску дочери по Питеру. Даже не удосужилась присмотреться, не удосужилась банально поговорить с девочкой об этом, присмотреть за ней внимательнее.
Вместо этого она пыталась ее как-то ободрить, развлечь, купив новую игрушку, приготовив ее любимые кексы... Теперь все это казалось Ханне такой глупостью, что она готова была дать себе пощечину. За невнимательность, за глупость, за такое простодушие. Да она обычная простофиля! Как она может называться матерью, если она не способна даже уследить за собственной дочкой? Как она может называться матерью, если не разглядела в собственной дочери беса? Это ведь был он, да?.. У Ханны почти не оставалось сомнений. Но, словно требуя подтверждений собственным устрашающим догадкам, она тихим, надрывным голосом спрашивает у Кристофа, который застыл рядом с ней.
Это ведь бес, да? Это он?
Ее голос дрожит и срывается, она давится всхлипами — не может иначе, не может успокоиться от слова совсем. Она правда хотела бы действовать сейчас хладнокровно, размеренно, рационально, с умом. Но, кажется, сейчас она попросту не могла. Ведьму полностью выбило из колеи. Наверное, любой другой человек сгруппировался бы в такой ситуации, его мозг начал бы работать на все двести процентов. Разум же Ханны был затуманен страхом, ужасом, переживанием. Это мешало ей думать адекватно и в экстренном порядке. Ей было так сложно совладать с собой. Быть может, будь Мертон чуть более жестче и чуть менее впечатлительной — все сложилось бы совсем иначе. Сейчас же она могла лишь с замиранием сердца, в каком-то полном оцепенении смотреть на то, как ее дочь застыла на краю крыши, улыбаясь какой-то неестественной, кривой ухмылкой. От этой ухмылки у Ханны мороз бежал по коже.
Как повезло, что рядом был Кристоф! Быть может, Мертон излишне полагалась на клирика в своей жизни, но ничего не могла с собой поделать. По сути своей Ханна нуждалась в поддержке, хотя и могла говорить обратное. Да, она пыталась быть сильной, пыталась доказать всем, что способна и сама со всем справиться, но не будь в ее жизни Леруа — и кто знает, удалось бы ей. Кристоф всегда был рядом, если нужно было — даже учитывая тот факт, как часто он бывал в разъездах. Растеряв практически все связи с США, Ханна предпочитала думать о том, что именно по этой причине решила все-таки остаться во Франции после гибели мужа. Мотивировала это и тем, что Альме здесь было привычнее. И далеко на задний план отодвигала мысли о том, что Кристоф, его визиты [которые при переезде наверняка бы прекратились], были одной из причин, если не главной в этом не очень-то и длинном списке.
Как бы там ни было, а без помощи клирка, — и сейчас, и вообще, — нельзя было обойтись. И Ханна это понимала, особенно остро в этот момент. Одна она точно ничего не бы не сделала с одержимостью дочери. Но то, что рядом был Леруа, дарило ей надежду. Альму еще реально было спасти, не смотря на глупость и близорукость самой Мертон. Разве это впервой Кристофу исправлять ее ошибки? В этом же случае ошибка могла стать фатальной.
Кристоф направился ближе к дому — Ханна следом за ним. В тяжелых случаях она предпочитала быть ведомой, чтобы хоть как-то удерживать связь с реальностью. В  последний раз подобное она переживала лишь тогда, когда узнала о гибели Питера. Но если в том случае ничего сделать уже не могла, то сейчас все еще можно было исправить. Нужно было только собраться.
Альма, солнышко, ты слышишь меня? — обратилась Ханна дрожащим голосом к девочке, застывшей на крыше. Но в ответ получала снова и снова лишь ту страшную улыбку, — Кристоф, она может слышать меня? Там... Внутри, — она бросает на клирика беглый, взволнованный взгляд заплаканных глаз, а затем снова переводит взгляд на дочь. Не хочет упустить ни секунды, если не дай Бог что-то случится или будет вести к тому.
Альма, пожалуйста... Если ты меня слышишь — борись, детка. Ты слышишь? Спустись ко мне, — женщина из последних сил пытается не скатываться в истерику, но становится лишь сложнее. Она чувствует, как слезы новым комком сдавливают горло, и противостоять им все труднее.
Ханна снова бросает беспомощный взгляд на Кристофа. Она начинает нервно растирать запястья — старая привычка, которая аукивается потом уймой синяков, но это сейчас явно не то, о чем думает Ханна. Она снова устремляет взгляд ввысь, где на краю застыла ее девочка. Ее родная дочь, которую она сейчас не узнавала.
Альма делает шаг вперед, зависая одной ногой в воздухе. Бес пытается запугать их, играет с ними, как с дурачками. Громко смеется — но этот смех не принадлежит дочери Ханны.
Нет!
Мертон инстинктивно хватается за сердце, перед глазами у нее снова пелена — и она в шаге от обморока. Ее сердце колотится просто нереально быстро, она снова рыдает — чуть было не поверила в то, что сейчас ее дочери не станет. Но бесовскому отродью все ни по чем, этот гадкий, мерзкий смех разносится по округе, врезаясь в барабанные перепонки.
Но у них все еще есть шанс. Есть шанс, который они не могут упустить. Чтобы не упасть, Ханна вцепляется в руку Кристофа, и как только ее взгляд немного растуманивается — снова смотрит на него. Умоляющим взглядом, пока над ними раздается все тот же гадкий смех.   

Отредактировано Hannah Merton (2017-06-21 21:56:48)

+4

5

От голоса стоящей рядом Ханны внутри у Леруа все точно обрывается – перечеркивается, раз и навсегда, оставляя после себя только непроглядную печаль, грусть и боль, о которой монах пока толком даже не догадывается – но мужчина не отвлекается от своей главной цели, Альмы, которая захвачена бесом. Сейчас не было смысла рассуждать о том, как глуп был он сам, какую страшную ошибку совершил, не защитив девочку от угрозы. Это была одна из его больших проблем, страшных проблем, ведь на какое-то мгновение он забыл о своих прямых обязанностях, забыл о том, что кроме благополучия самой Ханны ему неплохо бы последить и за благополучием ее дочери, оказавшейся в такой же сложной жизненной ситуации, как и ее мать. Возможно, даже более трудной для нее. Которую она так старательно спрятала за звонким смехом и детскими играми. Теперь уже было поздно метаться и пытаться найти корень проблемы – монах и так это прекрасно знал. Глядя в лицо девочке, стоящей на крыше, он знал, что причина именно в нем. И вина тоже на нем.
— Альма… — монах сделал шаг вперед, к дому, стараясь рассчитать все, предусмотреть все исходы этого происшествия. Если прямо сейчас он ударит – быть может, он и освободит девочку от беса, но не факт что он успеет ее поймать, падающую с крыши. Голос Ханны звучал рядом, краем глаза монах даже видел саму девушку, как и он смотрящую наверх, но по ощущениям – он доносился словно откуда-то издалека, точно через толстый стеклопакет, разделяющий дом и улицу. Слышит ли их девочка? Да. Сможет ли она бороться, как просила ее Ханна? Леруа очень хотелось бы ответить «да», соврать, поверить в то, что в этот раз удача будет на их стороне и ребенок вырвется из под власти Твари, но он знал точный ответ на этот вопрос. Нет. Альма не спустится, переборов демона. В миг, когда она сделала шаг с крыши, монах резко ударил церковной магией, буквально выбивая тварь из девочки, отчаянно надеясь, что он успел, успел ее спасти. Рванув вперед, Кристоф поймал хрупкую девочку на руки, замедлив падение своей силой.
Вот только прижимая безмятежно прикрывшую глаза Альму к груди, монах знал ответ наверняка – он не успел. Аккуратно уложенная на сгиб локтя голова с копной рыжих кудряшек, без поддержки запрокидывалась под столь неестественным углом, что от этого перехватывало дыхание и застревал ком в горле. Аккуратно держа девочку на руках, клирик с силой зажмурился, надеясь привести себя в чувство. Это не было ни сном, ни иной реальностью – на руках у него была покойница, очередная не спасенная от чужого вмешательства душа, еще совсем невинная и светлая. Практически беззвучно Кристоф прошептал над девочкой молитву о успокоении ее души – как бы клирики не уверяли, что там, на Небесах, всех ждут спокойствие и мир, сам монах никогда не был сторонником истины «лес рубят – щепки летят». Если они не могли защитить людей и оттянуть время до отправления в Райские кущи, то был ли в их работе вообще хоть какой-то смысл?
— Ханна, — голос показался не своим, совершенно чужим, приглушенным, непослушным, — Ханна… — второй раз позвал Кристоф, неотрывно глядя в лицо Альмы. Так безмятежно она выглядела, что хотелось провести широкой ладонью по лбу девочки, убирая кудряшки и позвать, разбудить ее, — Хан… — в третий раз позвал монах, чуть повышая голос и поворачивая голову в сторону. Ему нельзя было убиваться горем, каким бы оно не было огромным – следовало подумать о девушке, которая только что лишилась дочери и, скорее всего, все еще не поняла этого. Да и вряд ли сможет когда-нибудь понять и принять эту страшную истину.
Повернув голову в сторону девушки, Кристоф скорее почувствовал, чем увидел изменения – девушка тяжело дышала, а взгляд ее пусто блуждал по двору и стене дома, словно она была не здесь. Словно она вела с кем-то борьбу за свое собственное тело. Одно из первых правил экзорцизма – рядом не должно быть жертвы, в которую может вселиться адская тварь, если ее не удалось добить с первого раза. Ханна Мертон боролась, но монах не знал, как долго она сможет это делать; сейчас ее затопили эмоции, и только это спасало от стопроцентного завоевания ее тела бесом. Аккуратно уложив Альму на землю, Леруа поднялся с колен и развернулся к девушке, — Ханна, боритесь, — удивительно, но сейчас голос его звучал твердо, указующе, — Я помогу Вам, — как горько это все звучало. Один раз он уже обманул ее, не оказав помощь. Хотелось верить, что сейчас он сможет оказаться более полезным, но вот захочет ли сама Ханна вернуться в мир, где теперь она одна?
Хоралы в голове девушки точно взвыли – это была практически физическая боль, от одного только звука и одуряющего запаха ладана наполнившего двор. Магия такой силы, что если где-то поблизости оказался человек, не очень часто обращающийся в молитвах к Господу, он уже должен был разбить лоб о ровный асфальт, вымаливая прощения и снисхождения за свое неверие у Бога.
Возможно, будь это демон, Кристофу пришлось бы намного сложнее работать в одиночку, но бес, всего лишь бес, обвел его вокруг пальца, — Убирайся в Ад, тварь, — за привычными формулировками и ровным голосом, монах буквально грыз сам себя. Глупец, чертов глупец, не подумавший наперед.
Поймав Ханну и не дав ей упасть на землю, Крисоф тихонько позвал девушку, — Ханна, очнитесь, — сказать по-правде, он бы предпочел, чтобы сейчас Ханна отдохнула, побыла еще немного в спасительном беспамятстве, прежде чем узнает страшную правду, которая была всего в десяти шагах от них.
Но девушка открыла глаза, возвращаясь в страшную реальность всего за секунды. В ее взгляде еще только формировался вопрос, который клирик прекрасно знал. Самое страшное – так же хорошо он знал ответ на вопрос, который еще до конца не сформировался в голове девушки. Зажмурившись, точно собираясь с мыслями, француз посмотрел на девушку и покачал головой. Произносить вслух страшное известие ему не хотелось, но он перешагнул через свое малодушие, сипло произнося, — Мы опоздали.

+4


Вы здесь » Actus Fidei » Aeterna historia » it's all my fault!


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC